Абулькосим Фирдоуси (934/41-1020/25) прославился на весь мир созданием эпической поэмы «Шахнаме» – «Книга царей», превышающей по объему в 10 раз «Илиаду» и «Одиссею» Гомера вместе взятые. Главный герой эпоса – систанский витязь Рустам – мужественен, необычайно силен, добродушен, гуманен, способен на самоотверженную любовь и преданную дружбу. Он является идеальным героем в народном сознании таджиков и персов, выражает народность поэмы, стремление к свободе и равенству.«Шахнаме» отражает борьбу народа против иноземного господства, за государственную и культурную независимость, и сама вдохновляет на эту борьбу все новые и новые поколения. Он работал над книгой 30 лет. Легенда гласит, что пришедший на смену Саманидам тюрский султан Махмуд Гезнвеид, стремившийся привлечь на свою сторону родовую знать, обещал поэту оплатить каждый бейт поэмы золотым динаром, когда же поэт преподнес ему эпопею, содержавшую свыше 60-ти тысяч бейтов, скупой султан «одарил» Фирдоуси низкопробными серебряными дирхемами, т.к. поэма призывала народ к объединению для борьбы с тюрками. Рассерженный поэт отверг дар султана и, спасаясь от мести, удалился в изгнание, где и завершил поэму сатирой на султана Махмуда. Другая легенда гласит, что Фирдоуси все-таки дождался награды – но поздно. Когда караван с богатой наградой входил в одни ворота города – в другие похоронная процессия выносила тело усопшего в нищете Фирдоуси.

Отрывок из поэмы “Шах-намэ”

…”Сиявуш проходит сквозь огонь”…

Сложили две горы из дров. Лишь Бог
Число поленьев нам назвать бы мог.
Проход меж ними узкий был такой,
Что еле помещался верховой.
Шах благороднй произнес слова:
“Облейте нефтью черной все дрова!”
Облили двести слуг, зажгли потом,
И ночью стало вдруг светло, как днем.
Густой сначала заклубился дым,
Взметнулось пламя к небу вслед за ним.
И сделалась земля светлей небес.
Весь мир стенал, огонь все выше лез.
Царица вышла, устремила взор
Туда, где полыхал вовсю костер.
Струною натянулась замерла.
Казалось что сама сгорит дотла.
Все взгляды обратились на царя.
И каждый клял его, душой горя.
Пришпорил резко Сиявуш коня,
Конь слился тут же с пламенем огня.
И в вихре дымном, огненном совсем
Видны не стали ни скакун, ни шлем.
Вся степь с надеждой вглядывалась в дым,
Желая видеть витязя живым.
С улыбкой он явился наконец.
Душа чиста, а на щеках багрец.

——————————————————————————–
Степь раскалилась. Ее ясный лик
Тоской и болью омрачился вмиг.
Царевич золотой надев шелом,
К державцу подскакал на вороном.
В одежды белые облек он стан.
Он улыбался, от надежды пьян.
Примчал ездок на вороном коне –
Взлетела пыль из-под копыт к луне.
Осыпал камфарой он свой наряд –
Так саван посыпать велел обряд.
На землю быстро спрыгнул и тотчас
Перед владыкой совершил намаз.
Лицо царя горело от стыда.
Он говорил несмело от стыда.
Одежды поражали белизной.
Не тронут был огнем и вороной.
Возвесилилися и стар, и млад,
Степь ликовала, радовался град.
Повсюду славил Бога людской хор
За то, что над безгрешным длань простер.
Лишь Судаба совсем с ума сошла:
Кричала криком, волосы рвала.
Невинный сын предстал перед отцом.
Пылинки пепла не было на нем.
Сошел с коня могучий царь царей,
И слезли воины с его коней.
Поцеловал царевич нежно прах,
Там, где стоял великий падишах.

——————————————————————————–
Ответил Сиявуш: “Не сожалей,
Что таково круговращенье дней.
Я подозреньем и стыдом объят.
В живых останусь, коль не виноват.
А если лжив, то тут мне и конец:
Не помогает грешникам творец”.
Ужасен был костра бездонный зев.
Воззвал к создателю бесстрашный лев:
“Дай мне, Господь, пройти сквозь вал огня,
От клеветы отца избавь меня!”
Он много раз молитву повторил,
Затем погнал коня, что было сил.
Раздался в городах великий стон.
Печалью божий мир был сокрушен.
И Сиявушу так сказал отец:
“Ты благороден, сын мой, ты храбрец.
Безгрешной матерью своей рожден,
Царить ты будешь – в этом убежден“.
Он обнял сына, мягко попросил,
Чтоб тот его немедленно простил.
Затем вошел, счастливый во дворец.
Надел на голову златой венец.
Вина потребовал, певцов позвал –
Весельем вмиг наполнился весь зал.
С царевичем был нежен властелин,
От радости пьянел он и от вин.
Три дня гуляли – пили до темна.
Для всех была распахнута казна.

Источник

(воспоминания о Хасане Кобари)

Не говори напрасных слов:
«Она ушла, и пуст остался Град любви».
Ведь в мире много совершенных Мастеров,
Но где же искренних учеников найти?

Хасан Кобари

Мне всегда хотелось понять, что заставляет некоторых людей столь же непоколебимо верить в учителя и в духовный путь, как другие верят в ежедневный восход солнца. Как мне кажется, существуют два типа людей с сильными религиозными убеждениями. Один из них широко распространен в наше время. Эти люди настолько догматичны в своих убеждениях, что считают своим долгом навязывать их другим, иногда даже силой. Люди подобного рода – фанатики, и о них нечего и говорить.

Люди, принадлежащие к другой категории, много не говорят и не стремятся обратить нас в свою веру. Как ни старайся, невозможно до конца понять, каковы их убеждения. Это истинные мистики и у них совершенно особый подход к духовности. Такие люди олицетворяют её, будучи людьми дела, а не слова. Они обращаются к нам своими поступками, мало заботясь о том, верим ли мы в них или нет. Иными словами, они живут духовной жизнью, в то время как остальные растрачивают свое время в беспокойстве по поводу того, что же такое духовность.

Хасан Кобари был одним из таких подлинных мистиков. Выросший в провинции Гилян на берегу Каспийского моря, г-н Кобари уже был человеком средних лет, когда он впервые пришел в ханаку ордена Ниматуллахи в Тегеране. Тридцать лет он отдал государственной службе и ко времени появления в ханаке был высокопоставленным чиновником в министерстве финансов, обладающим большой властью и влиянием. Тем не менее, после посвящения в суфии д-ром Нурбахшем, в то время молодым шейхом, он покинул государственный пост и оставил все, что достиг в мире, всецело посвятив себя пути Любви.

Г-н Кобари почти не говорил о суфизме – он вел жизнь суфия. Если кто-то настаивал, то мог услышать несколько слов о суфизме, но даже это случалось редко. Чтобы разговорить его, нужно было сильно потрудиться и убедить его, что нуждаешься в совете для каких-либо практических целей. Помню, как однажды кто-то спросил его о значении своего сна. В ответ г-н Кобари извинился и сказал, что не знает ничего о толковании снов, добавив, что главное не понимать сны, а принимать их как ниспосланные Богом, равно как и все остальное, а также постоянно поминать Его. Затем он попросил этого человека выполнить какое-то поручение для ханаки, сказав, что это намного полезней.

Уму западного человека этот подход к духовности, несомненно, покажется странным. Ведь обычно думают, что духовная концепция должна быть сперва в какой-то степени понята, прежде чем начинать применять её в жизни. К примеру, если я не знаю значения и важности зэкра (поминания), то как я могу применять его на практике? Подход г-на Кобари был иным: понимание придет позже, после того, как дервиш начнет выполнять свои обязанности. Для него духовная жизнь была жизнью самоотверженных поступков, а понимание этих поступков и их значения приходило только после полного погружения в них. Помню, однажды он сказал: «По-настоящему понять боль можно, только почувствовав, пережив ее. А изучение различных теоретических рассуждений о боли, хотя и интересно, однако не дает возможности до конца понять, что это такое».

* * *

Впервые я встретил г-на Кобари, когда был еще совсем молод и, конечно, очень наивен. Тем не менее, он принял меня радушно и с уважением – так, как он принимал каждого. И хотя он был дервишем уже много лет, никогда он не вел себя с чувством духовного превосходства, всегда обращаясь со мной как с равным. В конце концов я почувствовал себя непринужденно в его присутствии и следовал за ним по пятам большую часть дня.

Поскольку в ханаке всегда можно найти какое-то занятие, он позволял помогать ему в повседневной работе, такой как поливка растений, раздача чая, подготовка к изданию книг, выпускаемых орденом. Он твердо верил, что вся работа в ханаке должна быть сделана, насколько это возможно, экономно, но самым трудным способом. В какой-то момент мне надоело пользоваться маленькой лейкой для поливки множества растений возле ханаки, и я решил поливать их из шланга. Как только г-н Кобари увидел у меня в руках шланг, он упрекнул меня за мою лень, сказав, что я трачу воду понапрасну и что я выбрал самый легкий способ поливки. «Работа в ханаке, – продолжал он объяснять, – направлена на обуздание нафса, а он всегда стремится выбрать путь наименьшего сопротивления». В то время смысл его замечания был мне непонятен. По своей наивности я думал, что главное – это выполнить работу, а не то, как ее сделать. Только спустя годы я в конце концов увидел истинность его слов.

Г-н Кобари с таким постоянством и такой истовостью сражался против мирских желаний нафса, что я иногда сомневался, есть ли у него чувство «Я» вообще. Против каждой своей негативной мысли он предпринимал решительные меры. Однажды в присутствии двадцати, или около того, дервишей мы сверяли корректуру с арабской рукописью. Хорошо зная арабский язык, он читал арабский текст рукописи вслух, в то время как я смотрел, соответствует ли отпечатанная версия тому, что он читал.

Когда мы сделали половину работы, раздался звонок в дверь. Вошел мулла, у которого была назначена встреча с Мастером; он сел с нами и стал ждать. Через некоторое время он попросил чаю и начал читать всем нравоучения. Г-н Кобари послушал его несколько минут, затем повернулся ко мне и сказал, что нам надо продолжить работу. К моему полному изумлению он стал читать арабские слова с ошибками, особенно стихи Корана. Как только мулла услышал неправильное чтение г-на Кобари, он начал его поправлять.

Следующие полчаса мулла беспрерывно, очень грубо и оскорбительно делал замечания г-ну Кобари. Каждый раз г-н Кобари извинялся и просил у муллы прощения. После того как прошла, как казалось, целая вечность, муллу наконец вызвали к Мастеру. Уходя, он приказал г-ну Кобари вообще прекратить чтение, напомнив, что неправильное чтение Корана является богохульством.

В течение этой сцены я был вынужден призывать все свое самообладание, чтобы не оскорбить и не обругать муллу. Действия г-на Кобари привели меня в замешательство. Когда в этот же день чуть позднее мы наконец оказались одни, я спросил его, почему он так вёл себя с муллой и нарочно неправильно произносил арабские слова. «В тот момент, когда я увидел муллу, – ответил он, – мне пришло в голову, что я лучше его. Я настолько устыдился этой мысли, что должен был загладить вину перед муллой и искать прощения за свое высокомерие и чувство превосходства».

Он жил очень просто, хотя у него и были средства вести весьма обеспеченный образ жизни. Половину своей пенсии он отвел на каждодневные нужды ханаки, а другую половину – на свою семью, состоявшую из его жены и старой служанки, с которой он обращался как со своей сестрой. В его доме было две комнаты и небольшая кухня. Рядом с домом находился сад. По утрам он обегал весь Тегеран, выполняя различные поручения для ханаки: проверял, как идут дела в типографии, покупал продукты, ходил в банк и делал многое другое, необходимое для повседневной жизни ханаки. Выполняя все это, он стремился быть настолько экономным, насколько это возможно. Например, он старался не пользоваться общественным транспортом и ходил пешком, за исключением тех случаев, когда без транспорта было не обойтись. Тогда он ехал в автобусе, а не в такси, совершенно не думая о связанных с этим неудобствах.

У г-на Кобари всегда можно было чему-нибудь поучиться. Как-то он разрешил мне сопровождать его при выполнении одного поручения. Зная его нежелание пользоваться общественным транспортом, я приготовился к тому, что нам придется долго идти пешком. К моему удивлению он настоял на том, чтобы мы взяли такси, так как я был его гостем. Заметив мое замешательство и огорчение, он сказал: «Суфизм – это отсутствие привязанности к чему бы то ни было. Даже отказ от поездок на такси может стать привязанностью».

Выполнив свои повседневные дела, г-н Кобари уходил домой пообедать со своей женой. Хотя он редко приглашал кого-либо к себе, тех, кто к нему заглядывал, он всегда встречал радушно, и люди шли к нему в дом без приглашения в надежде провести несколько минут вместе с ним. Я сам часто удостаивался чести обедать у него дома. Пообедав, мы обычно в течение получаса смотрели небольшой черно-белый телевизор, который прислала в подарок его дочь.

Поразительно, но даже смотря телевизор он сохранял ощущение Божественного присутствия. Однажды мы смотрели сериал под названием «Дым оружия» (в то время некоторые американские сериалы были очень популярны на иранском телевидении). По ходу действия один из персонажей жертвует своей жизнью, чтобы спасти человека, с которым был едва знаком. Г-н Кобари был так потрясен этим, что начал всхлипывать, а затем, дрожа всем телом, повернулся ко мне и тихо сказал: «Это – любовь. Я всё ещё очень далек от неё». Услышав эти слова, я тоже начал плакать, охваченный состоянием г-на Кобари. Позже, вернувшись домой, я понял, что это и есть разница между человеком, близким к Богу, и нами: он постигает Божественную красоту там, где мы видим всего лишь актерскую игру.

В течение двадцати пяти лет г-н Кобари ежедневно с двух часов пополудни до десяти часов вечера находился в тегеранской ханаке, никогда не уходя, пока кто-нибудь еще оставался там. Он всегда принимался за самую тяжелую и грязную работу, подавая пример всем дервишам. Хотя он и отдал годы служению в ханаке и заслужил самое почетное место во время собраний дервишей, он продолжал сидеть в прихожей, где дервиши оставляли свою обувь.

Комната для чаепития в ханаке, где всегда находился и работал в течение дня г-н Кобари, становилась своего рода местом для воспитания дервишей, по крайней мере, тех из них, кто мог понять, что происходит. Он учил примером, искренне предлагая свои услуги всем, кто нуждался в них, не дожидаясь, пока его попросят и не ожидая ничего взамен. Хотя он отвечал за все хозяйство ханаки, я никогда не слышал, чтобы он непосредственно приказывал кому-нибудь. Он давал понять дервишам своими действиями, что необходимо сделать и как это сделать правильно. Он первым принимался за любое задание, сам начинал трудную и неприятную работу, выполняя ее без следа гордости или самодовольства.

В то же время для него не существовало незначительной работы, если это касалось другого дервиша, кто бы ни был этот дервиш и каковы бы ни были обстоятельства. Однажды только что посвященный дервиш сидел на собрании суфиев. Случилось так, что г-н Кобари проходил мимо него и дервиш не нашел ничего лучшего как попросить у него чая. Несколько дервишей вскочили, чтобы принести чай вместо г-на Кобари, но он попросил их сесть и сам сходил за чаем для новичка.

С того момента, как г-н Кобари приходил в ханаку и до того, как он ее покидал, он был постоянно занят. В этом выражалась его преданность Мастеру и дервишам, чье благополучие он ставил выше собственного. Один из старых дервишей рассказал следующую характерную историю. Однажды в особенно холодную зиму этот дервиш гостил в тегеранской ханаке. Он видел, что г-н Кобари ушел из ханаки как обычно в 10 часов вечера. Два часа спустя дервиш все еще не спал. К своему удивлению он заметил г-на Кобари, пробирающегося обратно в ханаку. Озадаченный, он смотрел, что же тот собирается делать. Открыв кладовку, г-н Кобари достал канистру с керосином и заправил обогреватель в той комнате, где спали дервиши. Затем он удалился так же незаметно, как и пришел.
На следующий день дервиш спросил у г-на Кобари о прошлой ночи. Тот, поколебавшись немного, объяснил, что когда он пришел домой и лег в постель, ему пришло в голову, что в той комнате, где спали дервиши, в обогревателе может закончиться керосин, станет холодно, и это причинит дервишам неудобство. Поэтому посреди холодной зимней ночи он встал и отправился пешком в ханаку, желая убедиться, что дервиши не замерзнут. Если бы дервиш не увидел его той ночью, никто, конечно же, не узнал бы об этом самоотверженном поступке. Кто знает, сколько еще таких поступков совершил г-н Кобари? Из них состояла вся его жизнь.

Каждый, сталкивающийся с г-ном Кобари, включая и тех, кто не знал его как суфия, попадал под его влияние. Он относился ко всем с большим уважением, оставаясь в то же время абсолютно правдивым в своих отношениях с людьми. Во время одного из наших многочисленных совместных выходов я сопровождал его в типографию, где мы должны были встретиться с заведующим переплетным отделом. Это был мужчина средних лет, который был очень расположен к г-ну Кобари и всегда назначал приемлемую цену за переплет.

Как обычно, г-н Кобари был очень учтив с этим человеком. Когда мы присели, чтобы обсудить цену за переплет выходящей вскоре книги, тот внезапно повернулся к г-ну Кобари и сказал:
– Не может ли это подождать? Я хочу узнать Ваше мнение о гораздо более важном деле.
И он рассказал г-ну Кобари, что решил стать суфием и был бы признателен, если бы тот спросил Мастера о возможности посвящения.
Без всякого колебания г-н Кобари покачал головой и сказал переплетчику, что суфизм не принесет ему пользы. Ошеломленный такими словами и зная о преданности г-на Кобари суфизму, этот человек спросил:
– Как это может быть?
– Потому что если Вы станете суфием, – ответил г-н Кобари, – то будете не в состоянии брать с нас деньги за переплет книг. Вы думаете, что сможете отказаться от этих денег?
Человек опустил голову и надолго замолчал. Наконец г-н Кобари нарушил тишину, сказав ему:
– По правде сказать, я пришел к выводу, что каждый человек по-своему является суфием, даже не осознавая этого. А теперь давайте поговорим о цене за переплет книги, так как это дело более насущное.

После смерти г-на Кобари переплетчик вернулся к своему решению и был посвящен в суфии.
К концу своей жизни г-н Кобари настолько ослаб, что с трудом мог ходить из дома в ханаку и обратно, так что однажды Мастер попросил его переехать в ханаку. Г-н Кобари чрезвычайно обрадовался этому приглашению Мастера, так как переезд в ханаку всегда был его мечтой. Не раз он говорил мне, что единственное, чего он все еще хочет от Бога, – это иметь возможность жить и умереть в ханаке, среди дервишей и рядом с Мастером.

Нет нужды говорить, что сначала он был очень взволнован возможностью жить в ханаке. После двадцати пяти лет он, наконец, собирался жить в том месте, которое так любил. Вскоре, однако, он понял, что намного легче было ходить в ханаку каждый день, чем жить в ней. Поселившись там, он постоянно волновался, иногда доходя до одержимости, о благополучии дервишей и положении ханаки. В какой-то момент после переезда он обнаружил, что больше не может спать, чувствуя себя обязанным всё проверять и перепроверять, и вскоре очень сильно заболел. В конце концов положение стало настолько серьезным, что он попросил у Мастера разрешения вернуться домой и спокойно умереть, что и произошло. 23 марта 1978 года, спустя несколько недель после возвращения домой, г-н Кобари мирно умер в своей постели.

Наверное, наиболее подходящей для него эпитафией является описание ученика в книге «Таверна среди руин» д-ра Дж. Нурбахша, Мастера, которому он был настолько предан:

«Ученик – это искренний искатель, свободный от всех привязанностей. Он устремлен к Богу, удаляясь от своего «Я», и он отправляется в Путь, не говоря о себе. У него нет истории, которую он мог бы рассказать о своем «Я», у него никогда нет жалоб на Возлюбленную.
Ученик – это влюбленный, чье сердце пребывает в томлении. Он находится за пределами обоих миров и соединился с Истиной. Он ищет только Бога, и его слова – только о Нем. Он приближается к Возлюбленной и попадает в ловушку Любви. Он постоянно очищает свое сердце от ржавчины «Я», и оно ярко сверкает, наполнившись Божьей милостью.»

Суфизм – это способность сердца
внимать непосредственно Богу.
Абу Саид

Абу Саид родился в первый день 357 года по исламскому календарю (967 г. н. э.) в Мейхане – городе на равнине Хаварана близ Серакса, что ныне находится на территории бывшей советской республики Туркменистанна границе с Ираном. Абу Саид жил в одно время с Авиценной, аль Бируни и аль Мансуром. Это было время, когда европейские нации только выходили из тьмы раннего средневековья. Вильям Завоеватель в Англии, Эль Сид в Испании и первый крестоносец, католический папа Урбан, еще ожидали своего появления.Имеется множество точных сведений о жизни Абу Саида, в отличие от недостоверной информации о других суфийских мастерах того времени. Этим мы обязаны редчайшему случаю – существованию двух его биографий. Первую из них, «Стоянки и высказывания шейха Абу Саида Аби’ль Хайра из Мейханы» («Халат ва саканан и шейх Абу Саид Аби’ль Хайр Мейхани»), составил его прапраправнук Камаль аль Дин Мухаммад (ум. 1147/541). Вторую – «Асрар аль таухид фи макамат шейх Абу Саид», изложил Ибн Монаввар. Дата его смерти неизвестна, но предположительное время написания им биографии Абу Саида – между 1158 г. (553 г. хиджры) и 1192г. (588 г. хиджры).

В развитии персидского суфизма Абу Саид сыграл выдающуюся роль. Во многом благодаря его усилиям стихийные встречи искателей с мастером привели к формированию многочисленных организованных суфийских братств. Его влияние также простирается на две по видимости несходные области: составление правил поведения в ханаке – особом центре жизни суфиев, и на включение музыки (сэма), поэзии и танца в религиозный коллективный ритуал суфиев – зикр, или поминание Бога. Наставления мастера, ныне именуемые «Изречения Бу Саида» (Росум и Бу Саиди), первоначально сохранялись в виде формализованного свода правил, передававшегося от поколения к поколению. В 13 веке эти правила были переведены на арабский язык, что способствовало их распространению в Западной части исламской ойкумены.

В основе установленных Абу Саидом правил ханаки лежало служение другим и рыцарственность, что было характерной чертой его собственной натуры. Эта черта ярко проявлялась в том, что он принимал критику со стороны суфиев не только с благодарностью, но и с горячей признательностью.

Духовное рыцарство и обаяние Абу Саида смягчили противоречия в исламском мире и подвигли ортодоксальное духовенство официально признать суфизм составной частью ислама*.

Теперь, спустя почти тысячу лет, Запад знакомится с Абу Саидом, великим духовным наставником, чья мудрость пережила века. Сначала западные ученые (такие, как Р. Николсон в «Исследовании по исламскому мистицизму»), а затем и авторы книг, рассчитанных на массового читателя, начали пересказывать истории о нем и использовать его опыт для подкрепления своих точек зрения. Полный текст «Асрар аль таухид фи макамат шейх Аби Саид» был переведен на английский язык Джоном о’Кейном совсем недавно и был издан под названием «Тайны божественного мистического единения».

Абу Саид сыграл уникальную роль в мистицизме исламского мира 11 века. До этого времени искатели стихийно собирались вокруг мастера, а суфийские братства еще не были чем то общепринятым. Он способствовал становлению упорядоченной структуры братства, основал новые центры духовной практики (ханаки), разработал правила поведения суфиев. Более того, именно он способствовал введению музыки и танца в ритуал божественного взывания, или радения (сэма).

Абу Саид прожил 83 года (он скончался 12 января 1049 г.).

——————
* Извлечение из статьи Терри Грэма «Абу Саид Аби’ль Хайр и школа Хорасана» из сборника статей под ред. Леонарда Левисона «Классический персидский суфизм: от зарождения до Руми» (Лондон, 1993, с. 83 135).

Из книги «ПОД СУФИЙСКИМ ПЛАЩОМ»
Истории об Абу Саиде и его мистические наставления

Мухаммад Али Джамниа и Можде Байат

К. К. Кхуллар

Фарид был для развития языка пенджаби тем, кем был, к примеру, Чоусер для английского. Он сделал пенджаби языком поэзии, а поэзию – и пенджабской. Позднее, когда Пятый гуру сикхов Арджун Дев составил Ади Грантх (священные сикхские писания), шлоки (куплеты) Фарида заняли в книге почетное место вместе со шлоками Кабира, Рамдева и гуру Равидаса.
Это произошло в 1398 году. Амир Темур возвращался домой после разграбления Дели. Он не был отягощен думами, но был гружен золотом, добытым силой, снятым с убитых людей. Стояла пенджабская зима. Воздух на полях пахнул не только свежестью, но и кровью, пролитой невинными людьми.

Внезапно на берегу реки Сатледж в местечке Пак-Паттан (Пакистан) его кони остановились как вкопанные. Всадники хлестали их плетьми до крови, но они не двигались с места. Среди солдат поднялась паника, офицеры впали в истерику. В армии Амира Темура начался хаос. Не привыкший к таким неожиданным остановкам, Амир Темур спрыгнул со своего коня и, разгневанный, потребовал объяснений.

Ему никто не ответил. Он опять принялся кричать. Но его подданные молчали. Наконец вперед вышел один старик и сказал: «Ваша честь, это место освящено». «Кем?» – спросил Амир Темур. «Одним святым, чьи предки мигрировали из Персии, стремясь избежать смерти от рук твоих предков», – ответил старик. Окружавшие их солдаты переглянулись. Рука полководца потянулась к сабле, но до того, как она коснулась ее рукоятки, произошло чудо. Неизвестно откуда раздался голос, провозгласивший: «Баба Фарид – король всех королей!». Это прозвучало так, как будто слова были произнесены прямо в уши каждого солдата. Перед полководцем-грабителем предстало видение, от которого он неожиданно впал в экстаз. И войску было приказано пощадить этот город.

Затем Амир Темур отвесил низкий поклон в монастыре-ханке, послушал гимны суфиев и переночевал в дарге. На ужин ему подали то же, что и верующим – последователям Бабы. Спал он на такой же циновке, что и они. Здесь Амир Темур дал клятву не убивать больше невинных людей, но позднее нарушил ее.

Признанный всеми литературными авторитетами, как первый крупный поэт на пенджаби, Баба Фарид воспевал индийскую культуру. Среди многих социальных и религиозных движений Индии, в течение последних двух тысяч лет, движение Бхакти, популярное в период с XIII по XVII века, было самым выдающимся, поскольку в нем не делалось различия между людьми высокого и низкого происхождения, образованными и неграмотными, мужчинами и женщинами. Оно открывало дверь духовного осознания и спасения для всех и каждого. Кроме того, оно стало основой для современной социально-религиозной культуры Индии.

Одной из величайших особенностей индийской цивилизации является то, что именно ее святые и суфии, а не короли и воины, обеспечивали достижение целей возрождения и реформаторства. Именно бродячие менестрели древней Индии своими балладами, сказители и актеры средних веков в представлениях (катхак) способствовали эволюции и слиянию в единое целое многоплеменной культуры Индии, лелея в народе чувство принадлежности к одной великой стране.

Баба Фарид жил в Пенджабе в XIII веке. Он сочинял гимны, которым и сейчас нет равных. Его поэзия была похожа на молитвы. Он говорил о своем народе его же языком и для него. Он призывал использовать пенджаби не только для мирских, но и для религиозных целей. Он основал в Пак-Паттане мистическую организацию и монастырь (ханку) с семинарией, где проповедовалась необходимость осознания и анализа человеком всех его деяний.

«Бани» (религиозный текст) Баба Фарида – это небольшой томик гимнов, вот уже восемь столетий трогающих души людей. Лиричность и мелодичность его шлок настолько велика, что любой, кто бы ни посещал Пенджаб, всегда останавливается в Пак-Паттане, чтобы почтить память великого святого, создавшего их. Даже неграмотный, несведущий человек мог понять и получить наслаждение от метафор Фарида, так как дивную образность поэт черпал у Матери-Земли.

Но при этом, как истинный суфий, Баба Фарид использовал чувственные образы и для того, чтобы передать в своих сочинениях мистический опыт. Поэты-суфии в Индии и Персии считали Бога воплощением вечной красоты. Они придали поэзии новую направленность, особенность которой заключалась в том, что, не зная о намерениях поэта, было трудно различить, представляло ли то или иное его сочинение оду человеческой любви или же оно было гимном Всевышнему. Взять, к примеру, такую песнь Бабы Фарида о любви:

На улице сыро, о Фарид.
И дом Любимой далеко.
Если я пойду к ней,
Моя одежда промокнет.
А если нет – то я нарушу обет.
Этот ливень – веление Создателя.
Я все же пойду к моей Любимой,
Чтобы еще туже затянуть
Узы Любви.
И пусть моя накидка
Промокнет от дождя.

(Источник: http://www.nervana.nm.ru/teachers/farids.htm)